Ему двадцать лет, он не просит тепла,
Может быть, ему и не хочется?
У него двадцать бед, убегает с утра
Бродит где-то, питается одиночеством...
Любит людей, себя и, конечно, творчество
Это же ненавидит...
Вот он идет по земле, что-то мурлычет под нос
И думает, что никто в этом мире не видит,
Ни изгиба губ его, ни следов не рожденных слез,
Он думает: "Что же из этого выйдет"?
Старый город качает его в каменной колыбели
Говорит: «Ты мое дитя. Плоть от плоти.
Снова осень, журавли от меня улетели.
Что вы, дети, мне покоя не даете?
Как мне, дети, пережить метели? »
Плачет на одной протяжной ноте.
А он искренне, очень, город жалеет
А утешить все равно не может.
Оттого ли тяжесть на шее?
Оттого ли узлы под кожей?
У него есть стеклянный мирок на ладошке,
Он несет его вечность, ведь если уронит -
Небо ссыплется синей крошкой
И убьет оглушительным звоном,
Хрупких жителей, маленьких мошек.
Он несет этот мир, будто плошку,
И порой хочет, нет, не бросить...
А просто отдать кому-то,
Может быть, не на целую осень,
может быть, на одну лишь минуту,
Чтобы просто глаза поднять,
И с другими встретиться взглядом...
Чтобы хоть попытаться понять,
Как бывает, когда кто-то рядом
Встанет. И с улыбкой, за которую звезд бесконечность
Можно дать не колеблясь,
Скажет: «Ну что, дальше вместе»?

Он стоит, и над ним смыкается вечер,
Небо смотрит немного печально,
И как будто во тьме кто-то шепчет:
«Спи мой маленький, неприкаянный
Завтра будет намного легче...»